Людмила Яковлева

Проза

Перелом в типичном месте

Я лежала, растянувшись на пыльных плитах туристского центра в Петре, содрогаясь от боли, уткнувшись лицом в согнутую руку, и совсем не собиралась вставать. Больше всего в этот момент мне хотелось оставаться в этом положении до тех пор, пока я не стану совершенно здоровой, то есть несколько месяцев, до тех пор, пока не произойдёт консолидация, пока каким-то чудом не восстановится функция повреждённой руки. Не хотелось сочувствия, не хотелось вопросов, не хотелось боли. Ко мне со словами «леди, вам нужна помощь?», подбежало несколько мужчин. Они взяли из соседнего кафе и поставили возле меня два стула, но трогать меня боялись. Я ответила, что помощь мне нужна, но всё ещё лежала, потом оперлась на кого-то левой рукой, а правой, которая у меня сильно болела, осторожно взяла его за руку. Боль была такая, что у меня схватило сердце. Поднесли бутылку с водой, отпила немного, посидела с закрытыми глазами, приходя в себя. Немного полегчало. Мужчины собрали валявшиеся на полу мои вещи: сумку, фотоаппарат и тёмные очки. Спросили, чем мне могут помочь? Я ответила, что мне нужен эластичный бинт. Кто-то сказал, что бинта нет, но указал на огромный шарф, который висел у меня на шее. Я наложила на руку повязку из моего шарфа, немного посидела, поблагодарила тех, кто мне помогал, и пошла на место встречи с гидом. Возле неё уже стояло несколько моих коллег. К моему сожалению, все стали спрашивать, что произошло. Мне бы хотелось замкнуться в своей боли и спрятать её, чтобы никто ничего не замечал.

Уже пятый год в то время, когда в наших широтах наступает осень с темнотой, грустью, чувством одиночества, тоской по солнцу, теплу и прекрасным цветам, меня тянет к голубому, солёному морю, в Землю Обетованную, в Эйлат. Иногда я думаю, почему каждый раз Эйлат? Может, лучше на Канары? Может быть, там также очень хорошо, наверняка много цветов и теплое, прекрасное, голубое море? Но я заметила, что с возрастом приятно быть в месте, где всё знакомо, никаких неожиданностей и сюрпризов, а потому, я опять лечу в Эйлат.

LJ2corr

Однако на этот раз поездка могла и не состояться. Дело в том, что члены профсоюза фирмы Finnair пригрозили объявить забастовку, и в то время, когда мне надо было вылетать к теплу, солнцу и беззаботной жизни, они вели переговоры с работодателями. Если бы они не договорились, то в пятницу, за два дня до отлёта, началась бы забастовка стюардесс и рабочих багажного подразделения. Кроме того, их собирались поддержать ещё и транспортные работники – водители автобусов, а это означало, что и сын мой не смог бы приехать к нам из своей деревни где-то под Коткой. Посмотрела по Интернету, что Finnair советует в этом случае. А Finnair говорит, что поездку можно бесплатно перенести на другой день. Но это уже дело моего бюро, которое организует поездку. Там ведь не только полёт в аэропорт Увда, там ещё и гостиница. Одна надежда, что забастовщики договорятся с работодателями. А так, положение безвыходное.

К счастью, забастовщики всё-таки договорились, а это значит, что я беспокоилась напрасно. Когда я услышала это по радио, вдруг почувствовала себя такой счастливой! Накануне ночь спала, как всегда, плохо, долго не могла заснуть – волновалась. Мой сын должен приехать в Хельсинки на автобусе, который приходит на остановку возле нашего дома по времени впритык и он не успевает проводить меня до автобуса, который отвезёт меня в аэропорт. Придется катить чемодан самой. Хорошо, что есть сотовые телефоны – мы всё время разговаривали по телефону и по ходу дела координировали свои действия, чтобы не разойтись.

По стечению обстоятельств в этот день был штормовой ветер. Накануне метеорологи предупредили о буре. Я шла к остановке автобуса навстречу ветру, но он был таким сильным, что порывы его тащили назад, а это вынуждало меня продвигаться вперёд бросками, с паузами после каждого броска. В одну из этих остановок, когда я решила немного передохнуть, сильный порыв толкнул меня назад, и чемодан резво уехал от меня, так как улица имела лёгкий наклон. Пришлось бежать и ловить его. И всё это после жуткого тайфуна на Тайване, где погибло несколько тысяч человек и были такие разрушения, что теперь весь мир собирает деньги в помощь местным жителям.

Наконец, мы с сыном встретились. Он покатил мой чемодан, а я повела на поводке его маленького пёсика. Дошли до остановки автобуса. Несмотря на сильный штормовой ветер, в этот день сияло яркое солнце. Оно так сильно светило нам в глаза, что, когда мы бросали взгляд вдоль улицы, по которой шёл автобус, ничего не было видно. Во всяком случае, номер приходящего автобуса разглядеть трудно, а ведь в Хельсинки автобус не остановится, если ему не помахать. Пёсика привязали к скамейке на остановке, чтобы тот не сбежал, когда сын будет заносить чемодан в автобус. Я попросила водителя открыть среднюю дверь, а сама заходила в переднюю, чтобы оплатить поездку. И в этот момент одна из пассажирок вскочила со своего места, стала размахивать руками и кричать, указывая на собаку, привязанную на остановке. Я ответила, что собака наша, и что привязана она на остановке потому, что сын мне помогает. (В финском языке нет уменьшительного суффикса, а потому и наш крохотный пёсик, и огромный волкодав называются собаками.) Водитель оказался лихим, он так круто разворачивался на поворотах, что мне опять пришлось бегать за моим чемоданом, который раскатывался по всему автобусу на своих четырёх колёсиках.

Ну, дальше всё шло как по маслу. Я зарегистрировалась на полёт ещё накануне вечером по Интернету, даже выбрала, как мне показалось, удобное место, ещё дома распечатала билет, а потому мне осталось только сдать чемодан. Принимая багаж, служащая написала мне на билете, что порт посадки у меня тридцать пятый. После контроля на безопасность я, поставив чемоданчик с компьютерами на тележку, не торопясь, заходя во все магазины и бутики, направилась «за границу». Ярко светило солнце и пронизывало своими лучами всё, построенное из стекла, здание аэропорта, воробьи, каким-то образом пробравшиеся в тепло помещения, весело чирикали где-то в вышине, а иногда и стремительно пролетали мимо. Один даже чуть не сбил меня с ног. Мы периодически переговариваемся с сыном по телефону, и я, толкая колясочку, неспешно продвигалась к своему тридцать пятому порту. Дошла, тридцать пятый порт – это небольшой полутёмный закуток, в нём никого, и только один молодой человек, вальяжно развалившись в креслах, слегка похрапывал в глубоком сне. Мне это как-то не понравилось. Что-то не похоже на место, где собираются люди, которые через сорок минут вылетят в далёкий рейс. Посмотрела на табло – Сеул. Подошла к расписанию: Увда – тридцать седьмой порт. И народ всё идёт и идёт мимо куда-то в другое место. Пошла к тридцать седьмому порту. Там пассажиров побольше, обстановка пооживлённее, и на табло написано Увда. Когда подошли служительницы аэропорта, спросила у них для верности, в правильном ли месте я нахожусь. Оказалось, что в правильном. Ну что ж, все ошибаются.

Посадка в самолёт назначена на 13.20, но началась она с запозданием. Однако, все быстро разместились по своим местам, и всего на пять минут позже самолёт начал выруливать на взлётную полосу. Мы долго пробирались среди разных указателей и распределительных полос, всё это я видела на экране монитора – камеры расположены где-то на носу самолёта. Было очень интересно следить за всеми дорожками, поворотами и стрелками, направленными то в одну, то в другую сторону. Наконец, попали на ту, нужную, полосу, моторы взревели и сила тяжести начала всё сильнее и сильнее прижимать меня к спинке кресла – мы взлетели. На этот раз я сидела возле прохода во втором ряду, а потому все желающие попасть в туалет, толпились возле меня, толкались, сопели над моей головой и дёргали меня за волосы, когда опирались на моё кресло.

В полёте дочитала «Мастера и Маргариту», медленно, не торопясь, по нескольку раз возвращаясь к интересным и любимым местам. Особенно нравятся мне сцены в Ерлашаиме, а также бал у Сатаны и исход из Москвы. И ещё выпила пятьдесят граммов коньяку. Почти всю дорогу плакал какой-то ребёнок, но никто, и я также, не обращал на это внимания.

Самолёт летел на юг, так что та сторона самолёта, где сидела я, была обращена к востоку. Зато другая сторона смотрела на запад, и в окно светило яркое солнце, по этой причине мальчик, сидящий там, окно своё закрыл. Но периодически он открывал его, и в этот момент казалось, что в лицо мне светили мощным прожектором. Или как там у Булгакова на пятьсот третьей странице в сцене отлёта Сатаны со свитой? «Бесчисленные солнца плавили стекло за рекою». Сильно сказано.

Наконец, мы на земле иудейской. Я вдыхаю плотный воздух пустыни, ощущаю вечернюю прохладу и чувствую себя счастливой от того, что я снова здесь, что мне уже всё знакомо. И опять подумала, почему бы мне для разнообразия не слетать, скажем, на Канары? Не знаю. Подумаю в следующий раз. Не удивительно, что Авраама и его красавицу-жену Сарру тянуло в эту каменистую почти без растительности землю. Они вместе со стадами и слугами покинули плодородный Ур и отправились через чужие, неизвестные страны в Землю Обетованную. Где-то позади, в толпе рабов шла, ещё не зная своей ужасной судьбы, несчастная Агарь. Вот и меня, непонятно почему, также тянет сюда.

В вестибюле гостиницы Astral Village, такой привычной и такой знакомой, служащая выкрикивала имена только что прибывших. Услышав «Людмила», я подошла к ней. Она дала мне пакет с магнитными ключами от номера. Но тут я заметила, что через двадцать минут кончается время ужина в ресторане. Оставила вещи возле распорядителя и пошла ужинать. Не нашла почти никаких изменений в ресторане и обслуживании. И еда хорошая, и обслуга вежливая. Да, появился темнокожий официант, который подходил ко всем посетителям, приветствовал их по-фински и спрашивал, нравится ли еда. Очень вкусные здесь кондитерские изделия, но запивать их дают воду со льдом, я же люблю есть пирожные с чаем или с кофеем, а потому взяла одно пирожное с собой. Потом съела его с чаем. Номер свой отправилась искать только после ужина. Довольно долго бродила вокруг бассейна, среди цветущих деревьев, нарядных клумб и небольших коттеджей, но всё-таки нашла. Домик мой, двести первый, находился непосредственно возле главного здания, где ресторан и портье. А потому место это оказалось довольно шумным.

После ужина отправилась на прогулку. И как же мне было приятно пройтись по знакомым местам! Как интересно наблюдать произошедшие изменения! Курорт развивается, появляются новые развлечения, магазины и дома. Справа от отеля было пустое поле, теперь там торговый центр. Позднее обнаружила, что и по другую сторону гостиницы новшества – ледовый дворец. Так что после купания в тёплом, ласковом море можно окунуться и в радости севера – покататься на коньках. А я в первой своей в этом году прогулке по Эйлату шла по знакомой улице и отмечала всё что видела. Вот на подъёме к гостинице Хилтон всё так же, как и прежде, сидит пожилой, с широкой грудью, саксофонист. Только прежде он играл что-то классическое, а сейчас «Осенние листья». Всё так же в лавочках продают заводные игрушки, и они, выпущенные на свободу, бегают, тявкают, пищат и мяукают кто во что горазд. Одна собачка допрыгала до поющего заводного человечка, уткнулась носом в его причинное место, а он извивался, вероятно, млея от восторга.

Вдруг я услышала в гуще пальм переливчатые трели каких-то птиц. Трели были необычно мелодичными. Начала всматриваться в кроны деревьев, вертеться, рассматривать – ничего не увидела. Даже листья не шевелятся. Тут стоящий под пальмой мужчина вытащил изо рта свисток. Оказывается, это продавец свистулек демонстрировал свой товар. Когда я шла обратно, он, увидев меня, снова засвистел, но тут я уже не обращала на него внимания.

Некоторые лавчонки были ещё закрыты после шабата, а в остальных всё так же, как и прежде, продавали всякие дешёвые безделушки и курортные товары. Есть и соответствующие моде изменения в покрое платьев и футболочек. Зашла и в большой универмаг, прошлась мимо отдела, где продаются всяческие айфоны и айпеды, то есть гаджеты, где в прошлом году я сидела и ловила, или, как я говорила, «воровала» Интернет. Обошла ювелирные лавки и посмотрела, чем торгуют, и какие там скидки. Полюбезничала в одном бутике с женщиной, которая покупала себе платье, чтобы праздновать в нём свадьбу дочери. Платье было замечательное, украшенное восточным узором, но не кричаще-яркое, а элегантное. Потом вдруг почувствовала, что всё, пора кончать прогулку, мне едва ли хватит сил, чтобы добраться до дому, и отправилась по короткой дороге назад, в свой отель. Пока раздевалась, принимала душ и пила чай, смотрела русское телевидение. И что это там всё бандиты, убийцы и коррумпированные полицейские? Ну почему бы не показать что-то попроще, скажем, жизнь простого российского скромного пенсионера? Ну вот, скажем, мою жизнь?

Спала плохо. Проснулась в шесть часов утра и больше не могла заснуть. Села, включила компьютер и стала прямо в постели записывать свои ещё вчерашние впечатления. Ведь всё осталось незафиксированным. После этого хотела побольше полежать в постели, но тут заявился уборщик. Сказала ему, что уйду через пять минут, но он вернулся уже после полудня. Уборщик, не решаюсь назвать его горничной, в моём номере прибрал всё очень аккуратно, сложил книги и посуду для чая. Красиво прибрал постель, только мою пижаму почему-то вынул из-под подушки и бросил на чемодан. Чем-то она ему не понравилась?

Мне хочется всё-таки съездить в Петру – как никак одно из семи чудес света! Но что-то так лень! Вообще, так хочется никуда не спешить, ничего не делать, только гулять, купаться, а не вставать рано и бежать к автобусу. Ну, есть время подумать. Да ещё и денежные проблемы, даже две. Одна из них – это то, что местное отделение моего туристского бюро не берёт платы карточкой, а у меня мало наличности. Другая – это то, что поездка очень дорогая – двести шестьдесят евро. Но съездить всё-таки стоит. Ну, посмотрим.

После завтрака я принарядилась и отправилась на пляж. Заодно взяла с собой посылку, которую собираюсь отправить в Ашдод Марку Полыковскому, поэту и переводчику, который не раз печатался в нашем журнале «Иные берега». Посмотрела на карте, где почта и решила выделить время на это после купания. День был ветреный, с моря дул свежий ветер и на воде лёгкая зыбь, но волн нет. Ну, естественно, что поплавала я в своё удовольствие. Вода приятная, не холодная, но и не тёплая. Отметила с удовольствием, что тело моё не закостенело, всё такое же подвижное и плавать мне легко и приятно. И, трудно поверить, но я получила удовольствие, когда тысяча иголочек солёной воды Красного моря впились в моё тело в тех местах, где цивилизованные люди перед походом на пляж сбривают волосы.

Когда возвращалась после первого заплыва, заметила очень интересного мужчину, за которым я наблюдала всё остальное время. Лет шестидесяти или шестидесяти пяти. Очень хорошо сохранился, ноги стройные, живот выступает ну совсем чуть-чуть. Полностью седые волосы и такая же аккуратная бородка, тщательно подстрижены. Если он сейчас, в этом возрасте, так замечательно выглядит, то в молодости он, конечно, был дамским любимцем, или, проще говоря, бабником.
Обратила я на него внимание сперва потому, что он что-то собирал в песке. Я только что вышла из воды и испугалась, что он подберёт все обломки кораллов, которые море выбросило на берег, и мне ничего не останется. А потому даже не вытерлась и сразу кинулась смотреть, что море выбросило на песок. Но кораллов на этот раз совсем не было даже в том уголке пляжа, куда их обычно забрасывали волны. Что он собирал, я так и не узнала. Потом он прорыл канал, чтобы вода из нанесённой за ночь волнами лужи стекла обратно в море. В общем, всё время был при деле. Чем кончились его старания, я не узнала, так как пришло время идти на почту.

В то же время возле воды возились две маленькие девочки, а рядом сидела их мать. Девочки были совершенно голенькими, но на руке у каждой был повязан красный бантик. Сперва я подумала, что их мама, так же как я привязываю к своему чемодану, чтобы его опознать, красный бантик, и к девочкам привязала по бантику, но позднее догадалась, что это браслеты из гостиницы all included.

Потом пришла группа отдыхающих самого различного возраста с явными признаками болезни Дауна. Ими руководила молодая женщина без признаков болезни Дауна; одна часть головы у нее была обрита полностью, а на другой были черные, прямые, длинные, до талии, волосы. Она очень ловко распоряжалась своими подопечными, и они, весело переговариваясь, расположились за столиками пляжного кафе.

Теперь почта. Сперва я долго её искала, спрашивала несколько раз; и всё-таки я добралась до неё. На здании почты и внутри всё на иврите. Я постоянно спрашивала и просила людей мне помочь. И всё-таки меня поставили не в ту очередь. Отстояла одну очередь, потом оторвала номерок в другую. Номер у меня был 217, а на табло номер – 197. Я пришла в ужас. Правда, потом сообразила, что в здании почты не нашлось бы такого количества людей, которое могло соответствовать этим цифрам. Когда дошла моя очередь, первым делом я спросила служащую по-английски, говорит ли она по-русски? Оказывается, говорит. Пока сидела в очереди, с ужасом подумала, вдруг для отправки бандероли потребуют паспорт? К счастью, всё прошло без осложнений. У меня даже спросили, по какой цене я хочу отправить свою бандероль? Я ответила, что по самой дешёвой – книги, с ними ничего не случится. Служащая сказала, что дойдёт за три или четыре дня. По-моему, замечательно.

Должна отметить, что кончилась эта история не так хорошо и удачно, как началась. Недели через две после того, как я вернулась в Хельсинки, с почты ко мне пришло извещение о том, что мне надо получить бандероль из Израиля. Я очень удивилась, кто бы мог послать её? Служитель почты выдал мне мою же бандероль, которую я так успешно отправила в Эйлате. Адрес Марка Полыковского почему-то был зачёркнут, а мой адрес, который был напечатан мелкими буковками и находился на обратной стороне бандероли, был выделен красным. Служащий почты не мог дать мне никаких объяснений. Впоследствии, сменив упаковку, я отправила бандероль второй раз, написав по-английски на каждом из двух адресов, какой «туда» и какой «обратно».

Когда шла с почты, в одном месте, где велись строительные работы, какой-то рабочий начал что-то быстро-быстро говорить мне на иврите. Я ответила, что не понимаю. Тогда он жестами показал, что надо свернуть на другую улицу, иначе на голову мне упадут кирпичи и будет трах-тарарах. Я засмеялась и перешла на другую сторону. Оглянулась и увидела, что одна башня дома полуразрушена. А потом пошла и пошла и вдруг поняла, что заблудилась. Странно, город маленький, виден насквозь от одной стороны до другой, а я ухитрилась всё-таки заблудиться. Потом постепенно вспомнила, где я, и добралась до своего отеля.

Что-то здесь мне совсем не спится, от радости, или от волнения, что ли? И в обеденное время мне не удалось заснуть, тогда я оделась и отправилась на пляж, прихватив с собой фотоаппарат. Сделала несколько снимков, и заметила, что вдруг начало быстро темнеть. А потому поторопилась поплавать. На пляже ни души, только двое молодых людей сидят, прижавшись друг к другу. Вот им-то я и поручила стеречь мою сумочку – все-таки у меня там два фотоаппарата. Девушка сначала сказала мне, что холодно и купаться нельзя, а потом спросила, откуда я? Когда узнала, что я из Финляндии, то провозгласила, что в таком случае мне купаться не холодно, отпустила меня, и я поплыла. Вышла из воды и сказала, вода – бриллиант. Девушка от восторга даже зааплодировала. Потом мы попрощались, и они ушли, а я стала переодеваться. Темнеет, кругом ни души, и я решила не заходить в раздевалку, а снять мокрый костюм прямо здесь, на пляже. Тут появились пляжные работники и прямо возле меня начали собирать стеллажи. Сначала я решила переждать, когда они кончат, но потом поняла, что этого мне не дождаться и ушла в другое место. Там и переоделась.

Вечером устроилась с компьютером в вестибюле гостиницы. Так как я не нашла другой удобной розетки, то подключилась к розетке на сцене. Розетки здесь такие хлипкие, а вилка у компьютера такая толстая, что когда вилку вытаскиваешь, можно выдрать её вместе с куском стены. Мне гостиничную стену не жалко, я только боюсь, что в следующий раз подключаться будет некуда. Над головой довольно громко звучала весёленькая – на всех, в том числе и на русском, языках музыка. Жизнерадостные дети прыгали и бегали по сцене так, что вся я содрогалась и подпрыгивала, а прямо надо мной стояла девочка лет десяти и подбадривала малышню криками. А потом заиграли весёлую детскую песенку с паузами, в которые слушателям полагалось аплодировать и громко выкрикивать весёлые слова. И тут ребятишки начали хлопать в ладоши и кричать прямо мне в уши. Пора уходить.

После ужина решила прогуляться, но весёлый молодой человек в костюме и гриме клоуна, теперь их называют аниматорами, начал приглашать всех на концерт. Он стал хвастаться мне, что говорит на всех языках – на русском, иврите, английском и ещё каком-то. Пока я с ним разговаривала, начался концерт. Две симпатичные девушки и несколько молодых мужчин устроили представление. Они пели и разыгрывали хиты из фильма «Mamma mia!». Я слушала, и у меня создавалось впечатление, что поют они сами. Кроме того, они прекрасно танцевали, а один из молодых людей даже сделал кульбит. Тогда я обратилась к соседке: «Может, вам мой вопрос покажется странным, но неужели они поют сами?» Моя соседка нисколько в этом не сомневалась – ведь они открывают синхронно рты. Тогда я удивилась ещё больше: «Что такие талантливые молодые люди делают здесь, в этом третьеразрядном отеле? Почему они не на международной сцене?» Соседка не знала. Потом пришёл её муж. Видимо, она пересказала ему мои слова, и тут он обернулся ко мне и подтвердил, что поют они под фонограмму. Но всё равно, программа составлена очень интересно, живо, весело, и смотрела я её с интересом. Все молодые люди красивые, динамичные, талантливые. Так что я не жалела о том, что осталась на концерт. После этого я всё-таки отправилась гулять. Саксофонист возле Хилтона сегодня играл адажио Альбинони.

На следующий день с утра я весьма и весьма отличилась. Отправилась в местное агентство Aurinkomatkat для того, чтобы заказать поездку в Петру, и забыла в номере все деньги. Поговорила с гидом, условились, что мне оставят место на переднем сидении, а оплатить поездку придётся завтра. Правда, на сей раз не надо полчаса добираться до агентства, как было сегодня, – гид будет сидеть в соседнем отеле. Так что задача упрощается. Я уже надеялась, что кончу все дела и смогу без забот продолжать отпуск. Ну ладно, сбегаю туда завтра с утра, а потом несколько дней буду вести тихую и спокойную жизнь, а то ничего не успеваю, ни нормально прогуляться и сделать фотографии, ни спокойно посидеть на веранде большого торгового центра и насладиться прекрасным видом всего Эйлата. Да, узнала, почему путевка в Петру такая дорогая – надо платить за пересечение границы, за въезд в сам город да ещё в стоимость включено посещение ресторана. В этом походе потеряла розу из шёлка, которая была прикреплена к моему платью.

Потом опять получасовой переход в гостиницу, где я переоделась и только в двенадцать часов пришла на пляж. Сразу пошла в воду. Стою на мелководье, охлаждаюсь, думаю, сразу ли войти в воду, или подождать. Вдруг увидела, что на меня движется, перемещаясь рывками то в одну, то в другую сторону, аморфное чёрное пятно диаметром приблизительно в полтора метра. Сразу вспомнились фильмы ужаса, и представилось, что это чёрное нечто сейчас начнёт меня обволакивать и покроет всю меня чёрной слизью, и шерсть на спине у меня поднялась дыбом. Но уже в следующий момент сообразила, что это – стайка крохотных рыб, которые для собственной безопасности держатся плотно вместе. Мне захотелось поиграть с этим так называемым косяком рыбы, и я начала наступать на него. Косяк выгнулся полукругом и отступил от меня. Когда я перестала махать, косяк снова округлился. И так несколько раз. Потом я решила ловить рыбок руками. Стала вычерпывать их горстями. С третьего раза поймала три, размером пять или семь сантиметров, чёрненькие рыбки. Они трепетали у меня в руках, и я не стала их мучить, выпустила на волю. Такого я никогда не видала, только по телевизору в передачах о природе. Но там речь шла о косяках макрели, а здесь рыбки по пять сантиметров. Больше я этого косяка не видела.

Вода была тёплая. Я хорошо поплавала. Лёгкий ветер создавал небольшую зыбь. Когда плыла обратно, смотрела сквозь воду на дно и видела большие мозговидные кораллы, потом, когда стала приближаться к берегу, наблюдала за движением своей, похожей на большую лягушку, тень. Когда выплыла совсем на мелководье, чёрная моя тень зловеще приблизилась ко мне и, казалось, вот-вот нападёт на меня.

Вчерашнего господина, который выпускал воду из лужи в море, и над которым я внутренне насмехалась, не было, и я решила выпустить воду из лужи сама. Оказалось, что это весьма интересное занятие, особенно, когда нечего делать. Я прорыла канал и стала наблюдать, как вода медленно пробивает себе дорогу. Выяснилось, дело это не быстрое и занятное. Небольшой поток воды медленно пробивается вниз. Сначала вода насыщает песок и только тогда, когда песок становится достаточно мокрым, поток начинает продвигаться дальше. Наконец, ручеёк усилился, резво побежал вниз, начал сам пробивать себе путь. Засверкали и заискрились на солнце камушки, образовались небольшие пороги и водопады, и мой маленький ручеёк стал напоминать небольшую, сверкающую на солнце, змею.

Время позднее, и мне уже надо уходить, а потому снова пошла поплавать. Мимо проплывал один из спасателей на каноэ, и я решила разрешить давно интересовавший меня вопрос. Я спросила у него на своём ужасном английском: «I’d like to ask. How many meters are here?» – и показала рукой от берега до буйков. А молодой человек ответил мне: «Сто десять метров». Итак, получается, что каждый раз, заходя в море, я проплываю двести двадцать метров. А я думала, что здесь восемьдесят или сто метров.

Когда плыла к берегу, смотрела на израильский флаг, установленный на крыше спасательной станции, по своим цветам так похожий на финский. Мне казалось, что он сворачивается, образует финский флаг и приветливо машет только мне одной. Потом увидела, к моему ручейку приближается группа девочек-солдаток в грубых ботинках. Я подумала, что вот сейчас они затопчут его едва заметную, тоненькую струйку, но они старательно обогнули ручеёк, потом выстроились в ряд на одном из его берегов и некоторое время наблюдали за током воды и игривым блеском камушков.

Что-то я совсем ничего не успеваю в эти дни. Когда я пришла в отель, выпила чаю, то увидела, что уже четвёртый час, а темнеет тут в пять. А это означает, что надо снова бежать на пляж, чтобы искупаться последний в этот день раз. Вода прохладная, и заходила я в море с трудом. Ну, всё равно, поплавала замечательно. В прежние мои поездки в закатный час чайки рассаживались на оградительные буйки – на каждом буйке по чайке. Я даже подплыла однажды к одной из них и хотела схватить её, но та всё-таки успела взлететь. Теперь они уже не сидят там. Когда возвращалась в гостиницу, увидела, что на одно из береговых сооружений рабочие с помощью двух кранов ставили шпиль. Вернее, шпиль ставили с помощью одного крана. На канате другого крана висела люлька, в которой находились два человека, корректировавшие процесс. Дул очень сильный ветер, шпиль раскачивало, и установить его не удавалось. Потом люди в люльке пытались направить шпиль в нужное место руками, и это не дало нужного результата. Последнее, что я видела, это как один из людей в люльке встал на край загородки и начал направлять шпиль – очень опасная процедура. Ведь всё это происходило на огромной высоте и на ветру, который вверху, конечно же, намного сильнее.

Вечером в вестибюле гостиницы, когда я писала дневник, со мной заговорил мужчина. Вернее, он беззвучно зааплодировал мне, когда я закончила «сеанс связи» и сказал, что сам он никак не может освоить этой компьютерной премудрости. Он живёт в Израиле, а сюда привёз отдыхать группу детей-инвалидов. Я оглянулась и увидела несколько инвалидных колясок, вокруг которых стояли дети с признаками болезни Дауна. После ужина отправилась гулять. На подходе к Хилтону саксофонист играл что-то французское из репертуара Ива Монтана.

На следующий день проснулась с плохим чувством. Что-то, непонятно что, болело. И, как всегда, мне не повезло. Все туфли, которые я взяла с собой, натерли мне ноги. Одни в одном месте, другие – в другом. И, вроде бы, пятки болят. Надо вести менее активный образ жизни. Вчера я много ходила, а потому и всё болит, и спать хочется. Как и собиралась, с утра пошла в соседнюю гостиницу и оплатила поездку в Петру. Заплатила 160 евро и 500 шекелей. Так что завтра встаю в шесть часов утра и к семи – на завтрак. Решила не заказывать пакет сухого завтрака в дорогу – они очень плохо компонуют его – всё невкусное.

Вчера за ужином я села в уголок, чтобы спокойно и тихо посидеть, подумать и съесть очень вкусное пирожное, но место моё оказалось возле лотков с мороженым. Мало того что дети висели на моей спине, кричали и визжали мне в уши. Здоровые дяденьки, чтобы проникнуть поближе к мороженому, влезали между мною и моим стулом, и тот периодически выезжал из-под меня. И сегодня также села в уголок, но подальше от мороженого. Вдруг к моему столу подходит мальчик лет четырех или пяти, кладёт локти на стол, начинает засовывать себе в рот большую, очень большую, ну, очень-очень большую игрушку и при этом пристально смотрит на меня. Рот растянулся, черты лица исказились, глаза вылезли из орбит, и из них потекли слёзы. Этого я уже выдержать не смогла. Осторожно, чтобы не испугать, повернула мальчика спиной к себе и сказала по-русски: «Вот, иди и иди отсюда очень далеко!» Несколько минут отсутствовал, а затем появился снова.

У меня есть поклонник. Старичок. Вчера он с приятелями выяснял, на каком языке я говорю. А сегодня в ресторане подошёл ко мне и сразу, без предисловий, спросил: «Света? Марина?». Я ответила: Людмила. Стал приглашать на танцы. Еле отговорилась. Ссылалась на то, что назавтра мне рано вставать.

Потом отправилась на пляж. Погода солнечная (когда здесь не солнечная?), вода холодная. Как всегда, долго уговаривала себя зайти в воду. А, когда поплыла, стало хорошо, тепло и приятно. Плыву и вижу, что в зоне плавания всё время туда-сюда курсирует на каноэ красивый, сложенный как Аполлон, спасатель. Я легла на спину, медленно гребла руками и любовалась красавцем-спасателем. Вдруг меня кто-то толкнул. Я с перепугу дико завизжала. Это, оказывается, в меня врезался какой-то ретивый старичок, который не глядя грёб и грёб вперёд, пока не налетел на меня. Спасатель засмеялся. А я спросила, как называется плавсредство, на котором он разъезжает? «Спасательная лодка!» Я отплыла от всех подальше и, вспомнив всё, что произошло в эти последние минуты, громко, на всю округу, расхохоталась. Позднее собиралась домой и, присев на камне, мыла ноги и очищала их от песка, чтобы ещё не натереть где-нибудь. И в этот момент я вдруг ощутила себя такой счастливой! На самом деле, это и есть счастье – в яркий, солнечный день сидеть на жёстком камне на берегу синего моря, слушать, как шуршат на морском ветру восковые листья финиковых пальм, мыть и вытирать ноги и засовывать их в сандалии! Ничего лучшего и придумать невозможно!

Искупавшись в безоблачном счастье, отправилась домой. Попила чаю. Вымыла голову и решила отдохнуть. Номер мой, как я уже писала, возле главного здания, а потому шум постоянный. И ночью дети орут до часу или двух, и утром то садовники, то уборщики гремят своими тележками чуть свет. А сегодня в окрестностях нашего отеля темнокожий садовник весь день на клумбах выдирал заросли петунии. Потом всё убрал и тщательно подмёл. Мне было очень жалко цветы. Но он к концу дня уже насадил везде яркую герань.

Итак, я съездила в Петру. И должна сказать, что вначале всё шло очень хорошо, однако конец оказался не совсем удачным. Уже после окончания экскурсии, на последней ступеньке (не преувеличиваю, так оно и было), в двух шагах от места встречи с гидом, я споткнулась и очень плохо упала. Дело в том, что в этом месте лестницы оказалась дополнительная ступенька. В Финляндии на неё бы наклеили ярко-жёлтую с косыми чёрными полосками ленту. Я же сразу после падения поняла, что серьёзно повредила правую руку, а потому подниматься с земли мне совершенно не хотелось. Перед моим мысленным взором промелькнуло всё то, что теперь у меня впереди, и ничего хорошего я там, в моём будущем, не увидела. И боль, и посещение врача, и ограничение подвижности руки, и прочие неприятности… (Уже позднее выяснилось, что при падении я с силой ударила о плиты и свой фотоаппарат, который был в моей правой руке, но это, как оказалось, вреда ему не принесло).

Когда я с помощью окружающих поднялась, оправилась от шока и всё-таки добралась до места встречи с гидом, она спросила, чем мне можно помочь. Я ответила, что нужен эластичный бинт. Та обещала посмотреть в аптечке автобуса. Но тут выяснилось, что в автобусе и аптечки-то нет. В конце концов, местный арабский гид принёс откуда-то обычный узенький бинтик. Наложила по всем правилам десмургии повязку. Подвижность руки стала несколько ограниченной и я как будто почувствовала себя получше, боли уменьшились.

Затем все погрузились в автобус, и мы поехали на обед в ресторан. По дороге гид рассказала, в какой хороший ресторан мы едем, и какая хорошая там еда. На самом деле, еда оказалась очень плохой. Сперва взяла курицу, одной рукой её не порезать. Потом взяла говядину, порезанную на кусочки, но говядина была невкусная – может, оттого, что рука болела, и я себя плохо чувствовала. А на десерт, который гид весьма расхваливала, была рождественская рисовая каша-размазня, какое-то ярко-жёлтое желе – цвета спасательных жилетов ремонтных рабочих, и ядовито-малиновая манная каша, порезанная на квадратики. Всё это я никогда не любила, а в тот момент, когда всё болит и кружится голова, на эту еду даже трудно смотреть.

Чтобы мне не задавали лишних вопросов, на больную руку я накинула кофту, всё выглядело хорошо, и даже соседка по месту в автобусе меня ни о чём не спросила. Далее предстоял обратный путь. Рука спокойно лежала у меня на коленях, прикрытая кофтой, согрелась, и боли я уже почти не чувствовала. Но впереди – две границы, иорданская и израильская. Заранее сложила все вещи и достала паспорт, потому что рыться в сумке, закрывать и открывать её очень трудно и больно. Да ещё контроль на безопасность – в Израиле с этим очень строго. Прошли все контроли. К счастью, меня привезли к гостинице первой. Переодела туфли, так как вся пыль Петры осела не только на моих туфлях, но и внутри на носках. Впоследствии эту пыль я очень долго, даже и в Хельсинки, отмывала и выскабливала. Она въелась в мои туфли и продолжала пачкать носки и ноги ещё долгое время.

Пошла ужинать. Взяла какую-то рыбу. Рыба эта – гадость. Решила, что у меня после травмы вкус испортился. Но остальная еда оказалась хорошей, и я наелась до отвала. Теперь мне надо раздеться и снять все украшения, которых на мне было изрядное количество. На руках – девять колец, две цепочки на шее и ещё жемчуга. С больной руки снимать кольца очень трудно потому, что и рука, и пальцы сильно распухли. А с левой – потому, что правая рука совсем не работала, и любые физические усилия вызывали сильную боль. Пришлось воспользоваться мылом. И с шеи цепочки сняла с трудом – расстёгивание их замочков очень тонкий и болезненный процесс. (Теперь в моём лексиконе основным словом будет слово «боль»). После каждого кольца, после каждой цепочки приходилось немного лежать, тошнило. Подумала даже, что потеряю весь ужин. А нижнее бельё снять было ещё труднее. Так что на весь процесс раздевания ушло изрядное количество времени. После этого решила, что все вещи следует уже сейчас убрать в чемодан и ходить только в одном широком платье, которое легко снимать и надевать. Приняла ванну, погрела больную руку. Стало немного получше.

Утром осмотрела, уже в который раз, руку и всё-таки решила, что следует обратиться к врачу. День пасмурный, солнце в дымке. Надела широкое платье и кофточку. Пошла в контору туристского бюро. Бывший там молодой человек сказал, что надо обратиться в госпиталь, заплатить за лечение банковской картой, а страховку мне вернут уже в Хельсинки. Поставил метку на карте, указывающей на местоположение госпиталя, и посоветовал поехать на такси. Вышла из бюро, подняла руку и тут же остановилась машина – здесь такси постоянно ездят и предлагают свои услуги, иногда даже сигналят и окликают. Спросила, сколько стоит доехать до госпиталя? – Двадцать шекелей. – Окей! Поехали. По дороге внимательно смотрела, как пойду, или поеду обратно.

В госпитале сперва попала к администратору. Очень яркая, симпатичная молодая женщина. На правой руке – всего один палец. Очень стало жалко её. Она меня зарегистрировала, предложила заплатить тысячу триста пятьдесят пять шекелей и сказала, что надо расписаться в какой-то бумажке. Я указала на руку, тогда она махнула рукой, что ничего, мол, и очень любезно отправила меня дальше, позвав : «Люда, пошли». Эта интимность как-то согрела меня, всё-таки я чувствовала себя несчастной. Когда я расплачивалась за лечение, она обратила внимание на фотографию Урхо Кекконена на моей банковской карте. Что-то сказала о муже. Я не совсем поняла и подумала, что она приняла Кекконена за моего мужа. Но потом выяснилось, что Кекконен похож на мужа этой женщины. Дальше подошла ещё к одному окну, меня куда-то записали, и затем уже к врачу. В коридоре – тихо, спокойно, прохладно. Скоро я услышала: «Людмила!» Всё забываю сказать, что я ударилась и правой коленкой. Она почернела и распухла, но болела мало и никто ею не заинтересовался. Да и я до сих пор не очень обращаю на неё внимание. Боль в ней не сравнить с болью в руке.

В общем, можно сказать, что обслужили меня быстро, споро и хорошо. Разговаривали, правда, не слишком много, но это, может быть, в связи с тем, что я плохо говорю по-английски. После рентгена доктор сообщил мне, что у меня вколоченный перелом лучевой кости в типичном месте. Я попросила разрешения посмотреть снимок. И мне показали на экране монитора мой перелом. После этого наложили гипс.

Раньше гипс накладывали прямо на голую кожу, кажется, её предварительно смазывали вазелином, уже не помню. Мне же для начала надели на руку чулок из плотного трикотажа, связанного вкруговую. Очень аккуратно прорезали дырку для большого пальца. Чулок натянули выше локтя, я даже испугалась, что меня запакуют в гипс по горло. Затем поверх трикотажного чулка наложили мягкий синтетический бинт, чулок подвернули и обнажили локоть. И только после этого – гипс. Может, какой-то резон был в том, что я попала в больницу – там я такое увидела, что моя рука в гипсе показалась наименьшим злом. Людей везли в колясках. Одной маленькой девочке что-то делали в тот момент, когда мне накладывали гипс. Бедняжка, она так кричала, только одно слово, вероятно, мама. Потом её вывезли в бессознательном состоянии на каталке. У кого-то в гипсе нога, и его катили в коляске. Меня и катить-то было бы некому.

Когда ощутила гипс на своей руке, то даже испугалась его тяжести, но потом привыкла. Должна сказать, что боли после наложения гипса стали меньше. Другой доктор отрезал, примерив на себя, некоторое количество все той же трикотажной ткани в форме чулка, очень ловко и быстро соорудил мне ремень для поддержки руки, надел мне его на шею и, не сказав ни слова, ушёл. Дали мне бумаги для моего доктора и страхового агентства, и я отправилась восвояси.

Хотела было взять такси, а потом решила прогуляться, Я подумала, что, если устану, то сразу возьму такси, но дошла до центра, даже и не заметила – фотографировала интересное, познакомилась с молодой женщиной из России и показывала ей дорогу, и прочее, и прочее. Потом посидела на веранде торгового центра, как и мечтала. Конечно, жаль, что я сломала руку и уже не могу плавать. Естественно, что я хотела бы повернуть время назад – тогда я бы обошла то место, где оступилась, но зато я познакомилась с израильской медициной, приобрела новый опыт и могу уже говорить об этом со знанием дела. И ещё, я сняла все свои побрякушки, положила их в чемодан и хожу без колец и цепочек. Теперь, ощущая пустые пальцы, я думаю, что что-то потеряла.

Однако видимо, надо написать о Петре. Впрочем, ничего нового я сказать о ней не смогу. Всё уже казано, все слова восхищения написаны. Накануне я смотрела в Интернете видеоролики об этом прекрасном месте, читала в Википедии о нём.

Но я всё-таки очень рада, что совершила эту поездку. Не следует забывать, что в то время я была ещё здоровой, подвижной и физически, и эмоционально. Вот теперь-то можно сказать о правильности совета не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Теперь я поняла совершенно отчетливо, что не только людям в возрасте, но молодым следует делать то что им нужно, то что хочется, именно сегодня, так как никто не знает, никто не может предсказать, что будет завтра и на что у вас будут силы, на что будут возможности. А в Петре всё было и замечательно, и грандиозно, и фантастически красиво. Очень интересна сама поездка по Иордании. На границе после всяких контролей, мы пересели из израильского автобуса в автобус с иорданским водителем – по Иордании может разъезжать только местный водитель. В этой поездке я первый раз я увидела арабские города, арабский мир. Сперва проехали через Акабу. Потом сквозь совершенно пустынные горы и пустыни Иордании. Видела селения с домами, похожими на коробки и имевшими вид как бы незавершённых. Но что больше всего бросается в глаза – это отсутствие или очень малое количества зелени, деревьев, цветов. Всё необычно и очень интересно. Затем новая Петра, проехать там почти невозможно – столько машин. Везде – арабские лавки с невиданными товарами и фантастическими украшениями из камней.

По дороге у нас была остановка в кафе-магазине, внутреннее убранство которого очень примечательно – все стены плотно увешаны тканями, которые имели трафарет под персидские ковры. На лавках уже натуральные ковры и подушки. Столы и сиденья стульев инкрустированы орнаментом из натуральных полудрагоценных камней. Весьма красиво, но сидеть на них нельзя – очень холодные. А магазин… Продаваемая посуда – керамика ручной работы, покрытая эмалью. Краски натуральные, растительные, и расцветка – фантастическая. Ну, и цена также фантастическая. Начала фотографировать, но хозяин подошёл и запретил съёмки. А жаль.

Кроме того, там был ещё и ювелирный отдел. Работа – восточный дизайн, сочетание разных камней, в основном, бирюзы, кораллов и жемчуга. Очень красиво. Кольца, ожерелья, кулоны. Хозяин уверял, что всё в натуральном серебре, но проб нет, да и вид изделий с обратной стороны кустарный. А я уже давно не покупаю «серебро» без пробы.

Затем узкий и длинный проход в Петру. В некоторых местах высота совершенно крутых скал достигает ста десяти метров, а весь путь – два с половиной километра туда и столько же обратно. И на всём пути – лавки и лавчонки, иногда простая доска, поставленная на два больших камня, а продавец где-то неподалёку спит. Торгуют все, от четырёхлетних девочек до древних стариков, и отбиться от них нет никакой возможности. Вот эта четырёх или пятилетняя девочка долго бежала за мной, держа в руках дешёвое, но искусно подобранное ожерелье из стеклянных бусин. Она выпрашивала у меня губную помаду, а когда поняла, что я ей ничего не дам, стала протягивать мне в подарок это самое ожерелье. И всё это по-английски: «It is Gift!» Мальчишки такого же возраста всё время приставали к туристам, предлагая наборы открыток, металлические браслеты, чистосердечно уверяя, что это серебро, и другие украшения. И всё за один динар, один доллар, или одно евро.

Особо следует рассказать о верблюдах, лошадях и ослах. Лошадей нам начали предлагать уже при входе в ущелье. Я сказала, что нет, я боюсь лошадей. Когда добрались до главного храма, там было очень много верблюдов, осликов и лошадиных повозок. Когда дошли до конца, ноги у меня от усталости начали разъезжаться в разные стороны. Местный гид сказал, что ослика можно взять за пять долларов, это, конечно не деньги, но я что-то побоялась садиться на ослика – кто знает, что у него на уме! Я ведь и не стояла никогда возле ослика, не то, что садиться на него.

Несмотря на то, что очень устала, поднялась ещё на холм, посмотрела римские мозаики. Потом пошла в кафе, посетила там комнату уединения, потом выпила капучино, съела бутерброд.

В кафе у меня произошёл конфуз с мешком с деньгами. Мне даже неприятно вспоминать об этом. Сначала и писать-то не хотела, а потом всё-таки решилась. Расплачивалась я за кофе шекелями. Достала из сумки жёлтый мешок, полученный в конторе FOREX, и стала доставать оттуда деньги. В деньгах я путаюсь, выложила все их на прилавок, в конце концов, продавец сказал мне, что будет достаточно, если я отдам ему всю мелочь. Я так и сделала, но так оконфузилась, что оставила мешок на прилавке, а сама села за столик. Вдруг, ко мне подходит мальчишка лет семи, протягивает мне мой жёлтый мешок и говорит, что я забыла мешок с чеком. Я сконфузилась и растерялась ещё больше, ведь в мешке, кроме чеков из обменного бюро было ещё триста шекелей, а это шестьдесят евро. Мальчишка, видно не заметил деньги. Навряд бы он вернул мне деньги просто так – они там все очень ушлые, стал бы требовать компенсацию за честность, или просто ничего не вернул. Я конфузливо спрятала мешок в сумку, порылась там и дала мальчишке, который всё время вертелся здесь возле взрослых «бизнесменов» с десятью долларами в руках, набор авторучек. Он был очень доволен.

После кофею и отдыха на веранде сил значительно прибавилось, и я довольно резво отправилась в обратный путь. День клонился к концу, тени удлинились, над дорогой поднимался лёгкий дымок из пыли, и лучи низкого солнца дробились в ней. Хозяева животных начали перегонять их из ущелья в конюшни, и идущих пешком туристов постоянно обгоняли караваны верблюдов и осликов. Один раз меня и ещё одну женщину чуть не задавили бегущие верблюды. Я с визгом отскочила в сторону и спряталась за какую-то лавочку. По дороге опять заглядывала на всякие прилавки и столики с товарами, но ничего не купила. Пыль везде страшная, туфли мои стали белыми. Как объяснила гид, для животных есть другая, объездная дорога, но, как видно, никому закон не писан. Верблюды и лошади поднимают пыль, это весьма неприятно. Восток! Свои законы, ничего не скажешь.

В группе нашей было два очень пожилых старичка. Они, трогательно держась за руки, прошли весь путь туда и обратно. Я всё время наблюдала за ними, и мне очень хотелось узнать, сколько всё-таки им лет. Наконец, уже в момент перехода границ, я, извинившись за нетактичный вопрос, спросила об этом. Старушка ответила, что ей семьдесят четыре года, а её партнеру – восемьдесят четыре. Я уже писала, что меня первой отвезли в гостиницу. Я поужинала и сразу легла спать.
Теперь, когда мне плохо и у меня болит рука, я чувствую себя очень одинокой. Что удивительно, в первую ночь после травмы я, если не делала вращательных движений кистью руки, совсем не ощущала боли. Но на другой день вечером рука болела и ныла. Долго ворочалась в постели, ходила, пила лекарства. Заснула после двух. А на другой день всё время хотелось спать и ещё пить. Это после травмы.

Гуляла по молу. Мимо прошли две симпатичные модные девушки. Попросила их сфотографировать меня, а они ответили, что празднуют шабат и работать, то есть нажимать на кнопку фотоаппарата, не могут. Тем не менее, желание получить свою фотографию с гипсом у меня не пропало, но теперь я внимательно присматривалась к прохожим, чтобы не оскорбить их религиозного чувства. Японцы что-то не попадались на глаза, уж они-то точно не празднуют шабат. Наконец, увидела мужчину, который снимал видео. Тут я решила, что он не очень страдает от религиозных чувств, а потому сможет сфотографировать и меня. Он очень живо откликнулся на мою просьбу и устроил целую фотосессию со мной. Потом немного поговорили. Он прибыл в город на грузовой барже, которая стоит и сейчас на рейде. Сообщил, что не является религиозным и свободно может фотографировать встречных и всё что хочет.

Потом мне попалась группа молодых людей – девушка и двое мужчин – очень спортивного вида. Каким видом спорта они занимаются, я не знаю, но они боксировали в перчатках и били друг друга ногами очень активно и агрессивно. Начала снимать и их. Мне показалось, что прежний мой собеседник с мола стоит позади меня и снимает их бой на видео. Вечером, когда смотрела местное телевидение, узнала что на Эйлат с территории Газы была направлена ракета «град», но, к счастью, она не достигла Израиля и разорвалась на границе Египта.

Всё-таки я чувствую себя слабой. Но до ужина всё-таки пошла прогуляться по набережной, по той её части, где много магазинчиков и лавочек. Среди публики прогуливался весьма пожилой мужчина, невысокий, с седой головой и усами. Во рту – кривая трубочка. Он с важностью выгуливал на набережной четыре русских гончих. Я боялась, что ему не понравится моё внимание, а потому начала фотографировать его, чтобы он меня не заметил. Но он всё-таки заметил и, вопреки моим ожиданиям, стал поворачиваться ко мне то тем, то другим боком, принимал позы. Он совсем не чурался внимания публики, к нему подходили, гладили собак, разговаривали, расспрашивали. И тут я поняла, что выходит он на набережную специально, чтобы похвастаться своими очень красивыми и ухоженными собаками, да и сам он выглядит весьма колоритно.
Потом я обратила внимание на то, что многие продавцы устроили распродажу товара по двадцать и по десять шекелей всё подряд, а остальное укладывают в ящики и контейнеры. Возле некоторых лавок стоят микроавтобусы, и в них хозяева укладывают манекены и прочее оборудование. Пыталась узнать, в чём дело в одном магазинчике, но меня не поняли. Потом уже на выходе увидела молодую женщину, с которой я ещё раньше разговаривала по-русски. Она продавала сувенирные и ритуальные статуэтки – трехпалые лягушки, знаки Зодиака и прочее. Больше всего мне понравился толстый кот, развалившийся на коврике, а рядом с ним лежал огромный, колыхающийся от жира, его собственный живот. Как сказала хозяйка, эта статуэтка называется «жизнь удалась!»

Так вот, я спросила у неё, в чём дело. Оказывается, власти решили освободить набережную от грязных лавок и устроить красивую набережную. Все торговцы в отчаянии. Завтра начнут сносить все эти лавки. Моя собеседница сказала, что даже не может говорить на эту тему – это вся её жизнь за последние двадцать лет. Она очень огорчена и не знает, что ей делать дальше и на что жить. Я решила не расстраивать её своими расспросами, пожелала ей всего хорошего и отправилась в отель.

Почти все вещи я собрала ещё днем. Оставила только платье, в котором я ходила последние три дня – просторное и без застёжек, его очень удобно надевать и снимать. Когда собирала чемодан, то подумала, зачем я набрала столько вещей – я доставала и доставала из шкафа одно платье за другим, и, казалось, конца края им не будет. После ужина сразу легла спать, устала, сил нет.

Особо хочу написать про суши. Когда была в Японии, их называли роллами. Но за пределами Японии отношение к ним у меня сложное. Однажды я купила суши в России. Они были изготовлены по специальному заказу. На мой вкус это был кусочек клеклого риса с чем-то крохотным и непонятным внутри. Это мне не понравилось. Следующий раз я пробовала суши в ресторане отеля Астрал Вилладж в шабат – вот это было очень вкусно. И я съела мало только потому, что стало стыдно столько раз подходить к столу. И в прошлом, и в этом году в шабат в этом же отеле опять были суши, но есть это невозможно, вернее, нет смысла, всё равно что есть разваренный рис. В ресторан их привозили в виде полуфабрикатов – длинных, завёрнутых в листья морской капусты палочек. А повар прямо перед подачей острым ножом резал их на роллы. К ним подавали различные соусы и вассаби в том числе. Но еда эта оказалась безвкусной. Так что я попробовала одну штучку и больше не стала – никакого удовольствия от такой еды я не получала.

И ещё про кондитерские изделия. Подавали их в основном вечером, когда в меню было мясо, а мясо с молочными продуктами в кошерной еде несовместимо. По этой причине все кремы изготавливались на основе сои. И занималась этим роскошным сладким, ярко украшенным кремовыми розами и зелёными листочками, хозяйством, молоденькая русскоговорящая женщина, неожиданно для повара, тоненькая и изящная. Я любила с ней каждый раз немного поболтать. Она выносила и выносила подносы с изделиями, невероятно красивыми и вкусными. За неделю пребывания в Эйлате я даже не успела всё перепробовать. Одна беда, по вечерам не давали ни чая, ни кофе. Я придумала приносить чай с собой и наслаждалась от всей души очень вкусной едой.

Ночь перед отъездом была ужасной. Ещё вечером начало подташнивать, а среди ночи мне стало так плохо, что я стала сомневаться, смогу ли добраться до Хельсинки. У меня и раньше бывали приступы головокружения, которые заканчивались рвотой. И на этот раз головокружение было такое сильное, что я не могла поднять головы с подушки, но рвоты не было. Я очень испугалась и стала мысленно проигрывать все возможные варианты. То ли вызвать врача в гостиницу, а вдруг положат в клинику? Потом вдруг пришла в голову мысль, попробовать принять транквилизаторы. У меня были довольно сильные транквилизаторы. Выпила две таблетки и улучшение наступило уже через несколько минут. Приняла ещё от головной боли анальгин и почувствовала себя намного лучше.

Немного поспала, потом отправилась на завтрак. Съела немного творогу и выпила чаю. Затем, в течение дня, как только снова начинала кружиться голова, принимала таблетку транквилизатора, и мне становилось лучше. После завтрака любопытство взяло верх и я всё-таки пошла посмотреть, как проходит процесс сноса торговых лавочек на набережной, которые раньше расцвечивали её разноцветными товарами. Столько лет они стояли здесь, я ходила мимо них и даже как-то что-то купила там. Пусть всё это кич и дешевка, но это было празднично, необычно, ярко, красочно. Звучала громкая, даже слишком громкая, ритмичная музыка, толпился народ, в большинстве любопытные, весело толкались покупатели, дети, как всегда, что-то требовали, в общем, жизнь била ключом.

Теперь здесь тишина. Нутро лавок как бы вывернуто наружу и отвращает своей грязью и неприглядностью. Уродливые, без рук и ног манекены небрежно брошены среди мусора. Но что удивительно, на лицах людей нет печати трагизма. Они деловито собирают свой товар, грузят его в старенькие, помятые грузовички и микроавтобусы, работают споро, но не торопливо. Валяются разбросанные вещи, раскатились по мостовой апельсины и гранаты, из которых раньше выжимали сок. На асфальте стоит огромный из прозрачной пластмассы бак, в котором держали морковь для сока. И тут я увидела, какой грязный он внутри. Хорошо, что я никогда не пила здесь соки. Когда выходила с набережной, увидела первый кран, прибывший разбирать старые постройки. Вообще-то набережная станет чистой, светлой и просторной, будет дуть свежий, морской ветер, а отдыхающие будут гулять по чистым плитам мимо зеркальных окон прекрасных магазинов, в которых все товары значительно дороже, чем были в лавках торговцев. Саксофонист на горбатом мосту сегодня играл классический джаз.

Вернулась в гостиницу – у меня сегодня трудный день – дорога домой. Несмотря на то, что номер надо сдавать в одиннадцать, мне разрешили держать его до двух. Правда, когда в двенадцатом часу пришла в номер, дверь его уже была заблокирована. Пришлось идти к администратору, попросила намагнитить ключ снова. Собрала в окончательной редакции чемодан.

Учитывая то, что у меня теперь только одна рука, и чемодан, и сумка с компьютерами оказались невероятно тяжёлыми, Выпила чаю, впереди два часа, надо бы поспать, но сон никак не шёл. Полежала немного. В половине второго стук в дверь. Пришёл уборщик. Сначала хотела с ним поспорить, но потом решила освободить номер. Тем более, что возле бассейна стоят роскошные кровати под балдахинами с огромными подушками. Вещи поставила в кладовку. Выбрала кровать, которая в тени, и улеглась на ней. Но тут всё время туда-сюда мелькает народ, кричат дети, катят тележки уборщики. Но я добросовестно лежала в своей кровати, считая, что всё равно отдыхаю.

В половине четвертого поднялась и отправилась в вестибюль. Там организовали стол с соком, кофеем и кексами. Выпила кофе. Потом выкатила вещи на улицу и, вместе с другими туристами стала ждать автобуса, который повезёт всех в аэропорт. Скажу только один раз и больше повторять не стану, но вещи мои очень тяжёлые, невыносимо тяжёлые. За время поездки я даже поломала все ногти на левой руке. Очень трудно управляться со всем одной рукой.
Всё время думала о контроле на безопасность в аэропорту. Считается, что самый надёжный аэропорт в мире – это аэропорт в Тель-Авиве. Увда тоже вполне надёжный аэропорт и там весьма строгий контроль на безопасность. Поэтому я всё время мысленно представляла, что там будет. Дело в том, что я положила в чемодан и свою зимнюю куртку. Если контроль заставит открывать чемодан, для того, чтобы его закрыть, придётся просить у кого-нибудь помощи. Аналогичная картина и с сумкой для компьютеров, укладывать всё заново в аэропорту, естественно, будет трудно.

Прибыли в аэропорт. Каждый раз автобус долго стоит перед тем, как его впустят на территорию аэропорта – осматривают зеркалами дно. Народу – тьма. Как пояснила гид, впереди нас ещё французский самолёт. Ждать, конечно, не очень приятно, но повода для волнения нет никакого – самолёт без нас не улетит всё равно. Я предпоследняя в очереди. От нечего делать, наблюдаю за окружающими. Среди охранников бросилась в глаза весьма пожилого возраста дама в синих брючках, синем жилетике и белой рубашке. Коротко стриженная, с очень прямой спиной и высоко поднятой головой, она, прогуливаясь между сотрудниками уверенной начальственной походкой, спокойно и величаво командовала ими. Жестом направляла контролёров то в одну, то в другую сторону. Выделила дополнительного сотрудника для того, чтобы пропустить группу очень пожилых людей с огромным багажом.

Подошла моя очередь. Мой паспорт почему-то очень разволновал контролёра. Там было написано: Pensan Alue. Я совершенно забыла, как это переводится на русский, и что это значит. Он забегал с моим паспортом и стал показывать его другим. Ещё более он разволновался, когда увидел штампы из Иордании. Тут к нам подошла эта начальственная дама. Представилась мне Светланой и начала переводить мне на русский вопросы, которые задавал молодой охранник. Спрашивали, знакомилась ли я с кем-нибудь в Иордании, брала ли какие вещи, покупала ли что-то. На всё я ответила отрицательно, и меня пропустили. Пройдя контроль, я специально подошла к Светлане, поблагодарила её за помощь и пожелала добра.

Следующая процедура – просвечивание чемоданов. От того, что там они просветят, зависит, придётся ли мне открывать его, или нет. К счастью, охранники не увидели ничего подозрительного в моём чемодане и направили меня дальше. Я очень обрадовалась. Следующий этап – регистрация и получение билета. Тут я просила для себя место у прохода. И ведь получила, уже в последнем, двадцать третьем ряду, место С.

Следующая процедура – контроль ручного багажа. Хоть у меня и осталась только сумка с компьютерами, всё равно мне было очень тяжело. Опять боялась, что заставят всё доставать, и опять пронесло, рентгеновское исследование не нашло в моих вещах ничего подозрительного. Наконец, можно проходить в зал ожидания. Так переволновалась, что даже аппетит пропал, а потому даже не пошла в буфет. Погуляла по такс-фри, потом села в кресло и стала ждать. Сперва отправили самолёт с французами. Через некоторое время объявили посадку и нам. Наш самолет вылетел часа на полтора позже назначенного времени. Мы ушли, а аэропорт Увда снова заполнился пассажирами, на сей раз на русский самолет.

Когда я уселась на свое место С, вдруг заметила некоторое оживление в рядах моих соседей. Начала присматриваться в чём дело. И тут вижу такую картину: на среднем сидении сидит симпатичная, средних лет, женщина. По правую руку от неё сижу я со сломанной, в гипсе, правой рукой. С левой стороны от неё сидит её муж со сломанной, в гипсе, левой рукой. Мы рассмеялись на весь самолёт. На нас обратил внимание стюард и также начал громко смеяться.
Далее всё было как обычно. Когда летела в Эйлат, сидела на втором ряду, возле туалета, и все ожидающие в нетерпении, лежали на мне. Теперь моё место в самом последнем ряду и опять возле туалета. И опять все лежат на мне и дергают меня за волосы, опираясь на спинку моего кресла. Одна дама весьма корпулентной комплекции всё время наступала мне на ноги, как я их ни убирала. При этом каждый раз она конфузливо прижимала обе руки к своему обширному бюсту, извинялась и снова вставала на мою ногу. Несколько раз засыпала. Один раз проснулась оттого, что стюардесса, продавая что-то моим соседям, буквально легла на меня. Другой раз стюард катил свою коляску и так ловко подцепил мою ногу, что потащил её за собой и едва не оторвал. И всё-таки я поспала и была не такой уставшей. Приземлились мы в половине второго. Я довольно быстро нашла свой чемодан. Не одеваясь вышла на улицу. Таксист встретил меня теплее, чем родной брат. Через пятнадцать минут мы уже подъезжали к нашему дому. Сын мой, позвонивший мне где-то на середине пути, уже ждал у крыльца.

Заметив мой гипс, он пришёл в ужас, хотя я и старалась спрятать его и прикрыть шарфиком. Радовался только пёсик, который чуть не сошёл с ума от счастья, увидев меня. Я почесала его за ушками.

Прошло несколько месяцев. Гипс сняли. Врач-травматолог показал мне упражнения, которые следует делать, чтобы восстановить функцию руки. Я уже делаю сама все домашние дела, пишу, вяжу, работаю на компьютере и даже поднимаю небольшие тяжести. Но функция руки восстановлена ещё не полностью. Рука несколько деформирована, кисть немного опухшая, но я уже опять ношу девять колец, продолжаю делать упражнения и снова купила путёвку в Эйлат. И теперь я заранее с удовольствием представляю, как буду гулять по освобожденной от лавок и лавчонок чистой и обновлённой набережной, и моя фигура будет отражаться в огромных зеркальных стёклах магазинов, пройдусь по молу и позавидую ленивому счастью местных кошек, посижу на веранде торгового центра и полюбуюсь прекрасным видом курорта. Буду наблюдать, как перед закатом солнца белокрылые чайки парят в розовом небе. И при этом будет трудно оторвать глаз от красных в закатном солнце железистых гор позади Акабы, от которых море и получило свое название. Ещё раз вдохну солёный, плотный, нагретый за день воздух Красного моря, а потом пойду пить чай в своём номере.

Лаборантка

Ольга Щеголева около двенадцати лет была моей лаборанткой. Мы расстались с ней тридцать с лишним лет назад, но каждый раз, когда я вспоминаю о ней, меня не покидает чувство вины. Я чувствую себя виноватой и перед нею, и перед ее детьми – что-то я не сделала, что-то не договорила. А что, не знаю, не помню.

Ольга года на два моложе меня. Судьба свела нас несколько необычным образом, но надолго. В те дни мы все работали в отделе лучевой патологии, исследовали влияние радиации на организм. Разумеется, исследователей интересовал вопрос о том, как влияет облучение на человеческий организм – ведь в нашем институте проводили облучение больных раком. Но, как известно, на людях эксперименты не ставят. А потому их проводили на животных. Проблема состояла в том, как интерпретировать результаты, и как их перенести на человека.

Предполагалось, что полученный каждым исследователем материал станет основой его собственной кандидатской диссертации. В то же время свои результаты мы передавали нашему шефу, директору института Евгению Ивановичу Воробьеву, – он планировал, объединив и осмыслив данные, полученные всей группой, защитить докторскую диссертацию. В конце концов, так оно и вышло. Мы все со временем защитили свои кандидатские диссертации. Евгений Иванович защитил докторскую, уехал в Москву и там стал заместителем министра здравоохранения – курировал четвертое главное управление. Это, отчасти, его надо благодарить за то, что произошло в Чернобыле. Это он в мае 1986 года выступал по телевидению и уверял всех, что ничего не произошло, можно и дальше жить, как ни в чем, ни бывало.

Наша группа исследования лучевой патологии в основном состояла из женщин. Для присмотра за нами был поставлен наш единственный мужчина – Николай Николаевич Бессонов, дружеские отношения с которым я поддерживаю до сих пор. Мы настолько привыкли к нему, что подчас забывали о том, что он мужчина и делали при нем все, что следует и не следует делать – переодевались, примеряли купленные вещи, делились своими женскими тайнами и так далее. Мы были очень дружны, и в праздники, и в будни много времени проводили вместе, ездили за город, устраивали вечеринки, знали всех членов семей и все семейные обстоятельства друг друга. Со многими нашими бывшими коллегами мы поддерживаем дружеские связи и сейчас.

Я свои исследования проводила на кроликах. Лаборантки у меня не было, и поэтому я испытывала большие затруднения – одной и кролика к станку не привязать. Дело в том, что у этого, казалось бы, безобидного животного длинные и очень сильные задние лапы, снабженные острыми когтями. Если обращаться с ним без достаточной осторожности, можно получить довольно значительные неприятности от этих ногтей, так как под ними всегда много грязи. Поэтому я постоянно просила себе помощницу. Но в нашей группе в то время лаборантка была только у одной научной сотрудницы, которую мы все звали Маргошей. Она была биохимиком, производила какие-то сложные исследования на крысах, с которыми ей одной уж никак не справиться. Вот поэтому ей и дали лаборантку – Ольгу Щеголеву.

Маргоша была непростым человеком. Она очень гордилась тем, что получила высшее образование. Еще больше она гордилась званием младшего научного сотрудника, а всех прочих людей считала существами второго сорта. Нам-то было все равно – мы также были младшими научными сотрудниками. А вот лаборантке ее приходилось туго. Маргоша постоянно покрикивала на нее, командовала и распоряжалась. При этом вела она себя крайне нетактично. Ольга плакала, мы ее жалели.

Однажды мы всей группой все-таки решили заступиться за Ольгу и пожаловались нашему шефу на грубость Маргоши. Как-то получилось, что вся тяжесть разговора легла на меня. Маргоша говорила, что Ольга неумелая и неуклюжая, а мы утверждали, что это Маргоша грубая и нетактичная. Шефу было некогда с нами разбираться, да он и не хотел вникать в бабьи склоки. Так как вела в этом деле я, он повернулся ко мне и отрезал: «Ты ее защищаешь, вот и бери себе в лаборантки!» Так меня «женили» на Ольге. В тот момент в глубине души я даже немного пожалела о том, что так получилось, и я подумала: «А если Ольга действительно плохой и неуживчивый человек, что я с ней стану делать?»

Но случилось так, что моя новая лаборантка оказалась хорошим человеком, активным и инициативным помощником, и за все двенадцать лет нашей совместной работы я ни разу не пожалела о том дне, когда взяла ее в лаборантки. Больше того, я многому у нее научилась. Экспериментальная работа имеет те особенности, что при ее проведении зачастую нет разделения на младшего и старшего. В данный момент надо делать то, что требуется, не замечая, грязная это работа или чистая. Лаборант – это еще две твои руки. Поэтому не только меня, но всех других исследователей в институте всегда видели только с лаборантом. Мы вместе работали, вместе пили кофе, вместе отдыхали и вместе проводили свободное время, вместе бегали по магазинам. Нас называли «Шерочка с Машерочкой». Получать животных, метить их, рассаживать по клеткам, следить за их здоровьем. Как тут можно разделить обязанности и сказать, что делать лаборанту, а что научному сотруднику? Надо также и доверять друг другу. Скажем, в других исследованиях, не моих, изучали динамику веса животных. Лаборантка, которой это поручили, брала кролика за холку, встряхивала его, примеряла на глаз вес и тут же записывала в толстенную тетрадь. Потом другой лаборант обработал эти, с позволения сказать, «результаты» на компьютере. Мы тихонько посмеивались, когда шеф докладывал эти данные на Ученом совете.

Для иллюстрации же наших отношений приведу такой пример из трудовых будней экспериментатора. На лето кроликов перевели из вивария в летний сарай. Служительница вивария, увидев, что я собралась за кроликами для исследования, предупредила: «В этом же сарае живет петух, который ненавидит людей в белых халатах. Биохимики регулярно берут у него кровь из гребешка, так он теперь на всех кидается». Я легкомысленно ответила, что я в высоких сапогах и мне бояться петуха нечего. Как же я ошибалась! Только я открыла дверь сарая, как, откуда ни возьмись, мне на голову кинулся огромный, разъяренный комок перьев. Я пулей выскочила наружу. С тех пор мы ходили в сарай только вместе с Ольгой. Одна из нас – с коробкой для кроликов, другая – с большой палкой, которой мы немилосердно лупили петуха. Тем только и спасались.

Как-то, во время исследования, когда кролик был привязан к станку животом кверху, Ольга взяла карандаш и стала засовывать его в рот кролика. Тот быстро заработал своими острейшими резцами и быстро превратил карандаш в щепки. Ольга не успела вовремя отдернуть пальцы, которые оказались как бы продолжением карандаша, и также очутились между резцами. Вытащила она палец изо рта кролика уже окровавленным. Мы оказали ей соответствующую помощь и забинтовали руку. А я сказала, что она получила по заслугам – нечего мучить бедное животное. Теперь все стали спрашивать, что у нее с пальцем. Ольга беззаботным тоном отвечала: «А! Ничего! Кролик укусил!» В ответ было молчаливое удивление, смешанное с ужасом. А один из сочувствующих все-таки выразил свое мнение и сказал: «Не понимаю, как это могло случиться… Ну, если бы вы работали с тиграми, тогда понятно. Но кролик…» О подробностях мы старались не распространяться.

Ольга любила, чтобы все было красиво и аккуратно. К примеру, материалы исследования. Не скажу, что они у меня валялись кое-как, но Ольга сказала: «Посмотрите, как я все сделаю. Если вам понравится, так и оставим. А если нет, верну все в прежнее состояние». Она взяла на складе папки-скоросшиватели, обрезала их и аккуратно подшила в каждую все данные одного кролика. Папки все пронумеровала и сложила в отдельную, ею же приготовленную коробку. Получилась своеобразная картотека. Материалы исследования стали смотреться впечатляюще, и работать было удобно – все под рукой, и шефу показать не стыдно. Подобные демонстрации его впечатляли.

Случалось, что я говорила, вот надо сделать то-то и то-то. Ольга тотчас отвечала, что все она поняла, у нее появилась идея, и она сейчас ее осуществит. И, действительно, идея ее всегда была плодотворной. Мы понимали друг друга с полуслова. Как-то нам прислали реактивы в плетеной корзине, закрытой такой же плетеной крышкой. У меня сразу возникла мысль сделать из этой плетеной крышки абажур на нашу голую лампочку. Ольга сейчас же осуществила это намерение. Жаль только, что на другой день этот абажур в стиле «модерн» Николай Николаевич срезал с помощью больших кусанчиков. Разрушая наш дизайн, он исходил из противопожарных соображений.

Ольга курила, а я не переношу запаха дыма. Но мне было неудобно ограничивать ее привычки. Как только во время перерыва на чай она закуривала, я начинала икать – молча подпрыгивала на своем табурете. Ольга раздраженно говорила: «Ну вот, начали подпрыгивать!» И выбегала из комнаты.

Моя лаборантка была невысокая, белокожая, светловолосая, у нее – огромные голубые глаза. И вся она была светлая, сияющая. Когда мы с ней познакомились, она ходила в очаровательной темно-серой шубке, которую носила с розовой шапочкой и розовыми же длинными перчатками – по тем временам, когда в магазинах ничего стоящего купить было невозможно, впечатление было ошеломляющее. От нее шло сияние чистоты и красоты. В ее внешности был один недостаток – очень выпуклая родинка почти на самом кончике носа.

Мама Ольги была полной ей противоположностью. Родом она из Севастополя и была настоящей южанкой – высокая, худощавая, с очень темной кожей, блестящими черными глазами и круто вьющимися темными волосами. Позднее, когда она заболела, ей ставили диагноз болезни Аддисон-Бирмера, для которой характерно нарушение пигментного обмена. Я до сих пор не могу понять, как они, такие непохожие, могли быть матерью и дочерью.

Жили они вдвоем в небольшой, но очень уютной, красиво обустроенной квартирке на Гражданском проспекте. Мама Ольги вырастила и воспитала ее одна, без чьей-либо помощи. И, как всегда бывает в подобных случаях, она, возможно даже совершенно бессознательно, препятствовала всем попыткам Ольги обзавестись семьей. Она отваживала всех Ольгиных кавалеров. Поговаривали, что у Ольги был роман с хирургом-онкологом, который впоследствии стал профессором и знаменитостью в медицинском мире. Но и тут мама приложила руку к тому, чтобы они разошлись.

Ольгина мама прекрасно готовила, у нее мы переписывали рецепты южной кухни. Особенно замечательно у нее получались соленые баклажаны. До сих пор вспоминаю, как это было вкусно. У нее я научилась закатывать в трехлитровые банки вишню в своем соку. А в канун Нового Года готовить из нее вареники – они так замечательно пахли свежей вишней, летом, теплом, солнцем! Незабываемо!.. В этом доме мы провели не одну веселую вечеринку. В их быте для меня было много необычного. В этой семье я впервые увидела сиамскую кошку. Тогда это была большая редкость. Уже позднее они вошли в моду. Необычный вид этого животного заставлял некоторых людей спрашивать: «Это кошка или собака?» Сиамская кошка семьи Щеголевых была необычным существом. Ночью она спала у Ольги на груди. Если Ольга во время сна поворачивалась на другой бок, кошка начинала злиться. Поэтому хозяйка часто появлялась на работе с оцарапанным лицом. Ее нельзя было, как других мягких, ласковых и податливых друзей дома, взять на руки, приласкать, почесать за ухом. Она была очень гордой и независимой. Эта кошка, к примеру, невзлюбила одну их знакомую, и как бы та ни прятала свою сумку, кошка всегда находила возможность справить в эту сумку малую нужду. К счастью, ко мне эта кошка была совершенно равнодушна. Меня она просто не замечала.

Ольга училась на заочном отделении Ленинградского педагогического института. Периодически она выполняла курсовые работы. Как-то она попросила выполнить ее курсовую по химии наших институтских химиков – сотрудников фармацевтической лаборатории, кандидатов химических наук. Преподаватель, проверявший впоследствии это задание, написал, что все сделано неправильно. Потом мы долго смеялись.

Когда мой сын пошел в школу, мальчишки их класса почему-то всегда дрались. Как-то Ольга увидела моего сына – глаза дико блестят, волосы взъерошены, половина пуговиц оторвана, остальные застегнуты косо, октябрятская звездочка вырвана «с мясом» – она воскликнула: «Ну и охламон!» Вообще-то, как и у всех людей, долго общающихся вместе, у нас с ней выработался свой особый язык. Некоторые слова просто нельзя здесь привести, но слова «охламонистый» и «наперекосяк» наиболее часто встречались в нашем лексиконе. Мандарин, скажем, мы называли «мордарином» и так далее. Наиболее распространенным выражением у нас было «зиг-зуг». Его употребляли и когда хотели сказать, что по дороге на работу забежим в магазин – сделаем зиг-зуг, и если мужчина изменял жене, то он также сделал зиг-зуг. Ну, и во многих других значениях.

Однажды мне не с кем было оставить моего сына, и Ольга взяла его к себе домой. Ребенок сразу озадачил обеих женщин. Когда Ольга с мамой начали жарить картофель, мой сын заявил, что ест только жареный на растительном масле картофель. Они начали звонить мне и спрашивать, что же им делать. Я ответила: «Жарьте на чем хотите, но скажите, что вы жарили на растительном масле». Вообще-то, Ольга всегда возилась с чужими детьми. У них, к примеру, дневала и ночевала дочка их прежней соседки по коммунальной квартире Машка. Как-то Ольга привела Машку к нам на работу. Весь день девочка выписывала лекарства для кроликов. Причем, все прописи начинались со слова «Репцепт».

В те времена все жили от получки до получки. В 1961 году зарплата врача была 72 рубля 50 копеек. Потом, правда, немного прибавили. Ставка медсестры была еще меньше. Всем до получки не хватало «пятерки». Как-то накануне получки у Ольги с мамой остался всего один рубль. Они пошли в магазин и купили картофеля, который тогда стоил 10 копеек, и килограмм трески, стоившей 37 копеек. У них еще остались деньги на буханку черного хлеба. Они поставили тяжелую сумку с картошкой в магазине на столик и отправились в хлебный отдел. Когда вернулись, на столике уже ничего не стояло. Так они остались без ужина. Но утром Ольга все это рассказывала мне со смехом. Все-таки они не голодали и как-то вышли из положения.

Для работы нам в то время в месяц выдавали пять литров спирта. Мы никогда его не пили, мы сливали все в огромную бутыль. На праздники же приносили бутылочку сухого вина и выпивали ее с друзьями из соседних отделов. Вообще, тогда нас все любили. Дело в том, что мы ходили по институту с карманами, полными бутылочек со спиртом. Если мы просили кого-то об услуге, то тотчас же расплачивались бутылочкой. На складе нам откладывали все, что требуется, до того времени, пока мы не оформим нужные документы. Столяры и водопроводчики только и ждали, когда у нас появится в них нужда. Даже начальник первого отдела любил «проверять», правильно ли мы убрали на праздники печатную машинку – печатные машинки тогда считались средством массового распространения информации и все были на особом учете. Наш начальник удовлетворенно хрюкал, когда мы показывали ему, как спрятали машинку, брал очередную бутылочку со спиртом и уходил.

В это время одна из незамужних сотрудниц нашего отдела, Ирина, ждала ребенка. Как-то, уже во время декретного отпуска, она пришла навестить нас. Но про Ирину – это совсем особая история. Дело в том, что и тут я проявила свою неуемную активность. Когда Ирина узнала, что беременна, то собралась делать аборт. И шеф наш, как это и полагалось шефу, был против материнства своих сотрудниц. У Ирины уже было направление в соответствующее учреждение. Но я уговорила ее оставить ребенка и родить. Последний раз мы виделись с нею в начале 2007 года. Она нисколько не жалела, что родила сына. Сыну ее тогда, при нашей последней встрече, было более тридцати лет, он по всем статьям оправдал ожидания своей мамы, а направление на аборт она все еще хранила в качестве сувенира. Так вот, Ольга, посмотрев на огромный живот Ирины, затянула на своем животе рукава толстого свитера, который она обернула вокруг бедер, и решительно отрезала: «Мы пойдем другим путем!» Увы, для всех женщин мира в этом деле существует только один путь, путь, предопределенный Матушкой Природой еще много тысячелетий назад. И Ольге не удалось придумать ничего нового.

К этому времени умерла ее мама. Последние годы жизни у нее появились какие-то жалобы. Когда ей сделали анализы, то, среди прочих неприятностей, выяснилось, что реакция оседания эритроцитов у нее колеблется между 40 и 50 миллиметрами в час. Это невероятно много. Врачи поломали голову и поставили ей диагноз «макроглобулинэмия». То есть большая величина элементов крови. Это совсем и не диагноз, если строго говорить, это синдром. Ее положили на обследование в клинику Первого медицинского института, где она скоро и при крайне непонятных обстоятельствах скончалась. Ольге даже не дали ознакомиться с результатами вскрытия. Но самое удивительное, так это то, что в это же самое время в далеком Севастополе сестру матери Ольги разбил паралич, и та, не приходя в сознание, скончалась. Так Ольга одновременно потеряла двоих самых близких ей людей.

Однако теперь она имела возможность, так или иначе, устроить свои личные дела. Скоро у нее появился друг. Это был весьма своеобразный человек. Он был «летним мужем», так как не носил нижнего белья, и зимой старался не выходить из дому – мерз. В молодости он был спортсменом-лыжником. После того, как оставил «большой спорт», написал диссертацию. Что-то об исследовании нагрузок на стопу лыжника при беге. Вращался в кругах современных молодых ленинградских художников. В это время и я немного приобщилась к современной живописи. Мы с мужем посещали все выставки так называемых «молодых художников». Среди них были и интересные люди. Тогда у них было в моде подражание старым мастерам с детальным выписыванием мельчайших подробностей пейзажа или интерьера. И тут Ольга, несмотря на то, что собиралась избежать стандартных подходов к жизненным проблемам, забеременела. Я очень переживала. После смерти ее мамы я, в какой-то мере, чувствовала ответственность за ее судьбу. Но что поделаешь? Может быть, это и к лучшему – несмотря на наличие «летнего друга», Ольга была очень одинока. Он то появлялся, то исчезал, вел себя странно и совсем не радовался будущему отцовству. Скоро стало ясно, что у нее будет двойня. Вот тут я нисколько не удивилась – ведь мы все время облучали животных и исследовали их при помощи радиоактивных изотопов. Одним из результатов воздействия небольших доз радиации на организм может быть многоплодность. Вот у Ольги и получились двойняшки. Впоследствии она так и говорила: «один ребенок ее, другой – мой».

К этому времени я закончила накопление материала для своей диссертации. Вернее, самый авторитетный в городе радиобиолог, профессор Александров, ознакомившись с моими данными, сказал, что в жизни любого диссертанта приходит такой момент, когда надо, наконец, остановиться. У своего второго научного руководителя, тогдашнего директора института Константина Борисовича Тихонова я выпросила творческий отпуск для оформления диссертации. И начала писать, а Ольга периодически заходила ко мне домой, забирала пачку исписанных и исчерканных листков и печатала рукопись на машинке. Одновременно наш институт начал переезд на новую базу – с улицы Рентгена в поселок Песочный. Мой первый шеф Е.И. Воробьев в свое время побывал в Америке, ознакомился с тамошними научными центрами и решил, что вот это – то самое, чего нам не хватает. Он испросил в Министерстве средства и начал строительство Онкологического центра в поселке Песочный. Центр он не достроил, уехал в Москву, работать замом министра, а стройку заканчивали другие. Упаковка нашего имущества и переезд также легли на Ольгины плечи. Я периодически наведывалась в наше новое помещение, но помощи от меня не было никакой – все делала Ольга. Наконец, я написала весь текст, Ольга его напечатала, и я отдала в переплет так называемый «первый вариант». Мы продолжали экспериментальную работу. В это время у нее уже был заметен живот. Мы с Ольгой спланировали и сшили для нее миленькое платье с белым воротником – в те времена было принято скрывать беременность. Для этого шились специальные платья. И вот однажды Ольга приезжает на работу в ярости. У нее уже был большой живот. Она ехала в Песочный на автобусе. Мест свободных не было. Она стояла возле молодого мужчины, который не только не уступил ей место, но еще и заигрывал с ней. Вот как плохо скрывать беременность. Когда я ждала своего сына, у меня также было много подобных эпизодов – ведь я также шила специальное платье. Сейчас женщины натягивают на огромный живот футболку, чтобы все лучше было видно. Интересно, уступают им место в автобусе, или нет?

Как и у всякого диссертанта, моя защита не прошла без шероховатостей. Всю жизнь самой замечательным направлением в медицине я считала кардиологию, а самыми необыкновенными людьми – кардиологов. И моя работа имела кардиологический характер – ведь я исследовала сосуды сердца. По этой причине мне приходилось много вращаться в среде наших институтских кардиологов. А они работали в отделе, которым заведовал Владимир Николаевич Анисимов. Владимир Николаевич был необыкновенным человеком. От жизни он все брал по-максимуму. Он был высок, тучен, слыл хорошим хирургом, любил выпить, поесть, обожал женщин. Женщин он не соблазнял, он их брал. Он считал, что хороший хирург во время операции должен быть груб и обязательно ругаться матом – чем лучше хирург, тем круче мат. Кроме того, Владимир Николаевич полагал, что приготовление еды – дело не женское, а потому еду готовил сам, а жена его мыла посуду. К примеру, он запекал на костре всего гуся в перьях, предварительно обмазав его глиной. Он сам рассказывал мне, как это замечательно и вкусно. Я не пробовала, потому своего мнения на этот счет не имею.

На работу в поселок Песочный все кардиологи, и я с ними, ездили группой в одном вагоне. Общались запанибрата. Владимир Николаевич был немного моложе нас всех. Я знала, что я ему не нравлюсь, но вела себя свободно, смеялась и шутила вместе со всеми. Как-то он довольно грубо оборвал меня. С тех пор я его сторонилось, а в его присутствии помалкивала. И вот на предзащите моей диссертации произошло следующее. Владимир Николаевич опоздал и потому не слышал начала доклада, куда входил и перечень поставленных в диссертации задач. Несмотря на это, он сразу начал задавать мне вопросы, сформулированные в чрезвычайно агрессивной форме: «А неплохо было бы посмотреть вот то-то. А интересно, как происходит вот что-то другое…» На все это я отвечала, что все это крайне интересно, но не входит в задачу моего исследования. Тогда он выступил в прениях и сказал, что работа не отвечает требованиям, предъявляемым кандидатской диссертации, раз в ней не изучалось то-то и не исследовалось еще что-то и еще что-то. В конце предзащиты мой руководитель выступил и показал, что Владимир Николаевич не прав, что поставленные диссертантом задачи выполнены. Но мне, тем не менее, пришлось изрядно поволноваться. По этой причине перед защитой диссертации я сильно нервничала – мои отношения с Владимиром Николаевичем не улучшились, и еще не известно, что он может сделать и сказать на Ученом совете. Мои доброжелатели объяснили мне, что доклад диссертанта длится всего двадцать минут. Обычно за этот период трудно полностью представить все полученные данные и показать достоинства работы. Поэтому обычно все диссертанты заранее готовят вопросы, позволяющие расширить рамки доклада. Ответы на вопросы можно сопровождать демонстрацией диапозитивов, которые диссертант не успел показать во время доклада. Эти вопросы заранее раздают сидящим на заседании друзьям. Так я и сделала.

В день защиты на Ученом совете Владимира Николаевича не было. Он, как и в первый раз, пришел с опозданием и не слышал доклада. Я в это время уже отвечала на вопросы. Вдруг Владимир Николаевич поднял руку и задал вопрос. Это был один из тех вопросов, которые я сама заранее подготовила. У меня до сих пор хранится магнитная запись того Ученого совета. На этой записи отчетливо слышно, как после вопроса Владимира Николаевича я громким шепотом сказала: «Олечка, диапозитив!» Олечка начала показывать нужные диапозитивы, а я складно отвечать на поставленный вопрос. Владимир Николаевич был ошеломлен, а мои доброжелатели потом долго смеялись. Защита прошла вполне успешно. Был один черный шар, и я знаю, кто его бросил. В прежние времена после защиты полагался банкет в ресторане. Но именно в этот период проходила борьба с банкетами – в советское время постоянно с чем-то боролись, то с генетикой, то с вейсманизмом-морганизмом, то с банкетами, то с винопитием. Именно в то время созрело мнение, что ужин в ресторане после защиты является взяткой членам Ученого совета. А потому банкеты запретили. В ресторан приглашать нельзя, но никто не мог запретить пригласить друзей домой. Я так и сделала. Мы и дома хорошо повеселились. После защиты около недели я ходила, ничего не могла вымолвить и только глупо улыбалась. А потом началась обычная жизнь. Оформление документов и ожидание утверждения решения Ученого совета ВАКoм – Всесоюзной Аттестационной Комиссией. Утвердили мою защиту приблизительно через полгода – это обычный срок для кандидатских диссертаций.

Моя диссертационная работа и следующие за ней исследования состояли в изучении кровотока сердца с помощью радиоактивных изотопов. Для регистрации динамики прохождения изотопов мы использовали прибор, называемый радиоциркулографом. Мой прибор был изготовлен в Венгрии приблизительно в 62-63 годах прошлого столетия. По тем временам это было чудо машиностроения для медицинских целей, а я была единственным в Ленинграде радионуклидным диагностом, который мог работать на подобном приборе. Мы с Ольгой работала на циркулографе около пятнадцати лет. Уже в конце этого срока представители того предприятия, которое изготовило мой прибор, приезжали в Петербург уже с другими, более современными разработками. Узнав, что мой прибор еще работает, они специально посетили наш институт, чтобы удостовериться, что это правда.

Долголетие прибора объяснялось не только нашей с Ольгой аккуратностью, но и помощью и заботой инженера по имени Борис Штарк. Может быть, об этом человеке следовало бы написать особый рассказ. После семилетки он поступил в бывший тогда в Ленинграде техникум медицинского оборудования. Про это учебное заведение одна моя знакомая сказала, что здесь выдают не дипломы, а бумажки. Ну, это для кого как.

Когда Борису исполнилось шестнадцать лет, он повстречался со своей будущей женой, и они сразу же поженились. Не могу сказать, официально, или нет. В комсомольской организации техникума на них оформили «персональное дело», устроили «суд» и исключили из техникума. (Я же писала, что тогда постоянно с чем-нибудь боролись.) Так что Борис не получил даже и номинального технического образования, но он был специалист от Бога. Когда он по каким-то делам приезжал в поселок Песочный, все население нашего института, работающее с любыми приборами, приходило в возбуждение, и из уст в уста передавалась весть: «Борис Штарк приезжает!»

Мы с Ольгой так же волновались и ждали его появления в наших апартаментах. Не забудьте, что все карманы у нас топорщились от бутылочек со спиртом. Но Борис относился к нам хорошо и без бутылочек. Может быть, ему было просто интересно поддерживать «на плаву» такой старый прибор. Борис приходит к нам, спрашивает, в чем дело. С помощью пальцев мы объясняем свои проблемы. Борис уже пообедал и, скорее всего, немного принял в другом отделе. В зубах у него отточенная спичка, которую он перекатывает с одной стороны рта на другую. Он задумчиво посмотрел на наш прибор, ткнул пальцем туда, сюда. Потом достал изо рта спичку, сунул ее куда-то. Прибор заработал. А мне ведь все равно, работает он со спичкой, или без нее. Лишь бы работал.

Однажды я проводила очень важные исследования. Вдруг прибор заглох. Я побежала по нашим местным инженерам. Одного все-таки удалось уговорить, чтобы он глянул на мой прибор. Он осмотрел все очень внимательно и вынес заключение: «Прибор работает прекрасно. Это раньше он работал неправильно, а вот теперь он заработал как следует». Я – в отчаянии. Мне надо провести срочные и очень важные исследования, прибор куролесит, а инженер говорит, что все в порядке. И тут меня осенило:

– Хорошо, я с тобой согласна! Прибор работает прекрасно! Но, пожалуйста, поломай его таким образом, как было до твоего прихода.

И что же вы думаете, ему даже не потребовалось на это много времени. Он «поломал» мне прибор, и мы счастливо продолжили работу.

Как-то мы с Ольгой закончили свои опыты, попили чаю, сходили по делам и уже возвращались в наш кабинет. Тут на дороге нам попался какой-то металлический предмет. Мы решили немного развлечься и разыграть одного из наших физиков. Он сидел в своем кабинете за письменным столом. По всему было видно, что он уже пообедал и теперь, поглубже усевшись в кресле, подремывал. Мы показали ему свою железку и стали уверять, что, вот, шли мимо его машины и в этот момент из нее выпал этот предмет. Слегка приоткрыв один глаз, он отрезал: «Нет такой детали в машине!» Закрыл глаз и продолжил свой послеобеденный сон.

Не удалось. Но тут нам попалась моя старая приятельница. Это – маленькая и очень энергичная женщина. Всегда на высоких каблуках, всегда в движении, она похожа на круто свернутую пружину, которая в любой момент может с силой выпрямиться. Увидев у нас в руках железку, которая, дескать, выпала из ее блестящей «Волги», она пришла в крайнее возбуждение: «Не знаю, что это такое и откуда! Руль – знаю! Переключение скоростей – знаю! А что это – не знаю!» Она так разволновалась, что нам стало стыдно за наши плоские шутки. Признавшись во всем и извинившись, мы привели ее в нашу комнату и принялись отпаивать кофеем. Но она еще долго подпрыгивала на табурете и вскрикивала: «Руль – это я знаю! А больше ничего и не знаю!»

Долго мы с Ольгой вспоминали еще один эпизод, произошедший на исходе ее беременности. Однажды, в конце мая или начале июня, после работы мы решили пройтись по магазинам поселка. И тут нам изрядно повезло – мы купили первую клубнику. Счастью нашему не было предела. Ольга тут же начала есть купленную ягоду, и скоро съела все. Я есть ягоду не могла, и в ответ на предложение последовать ее примеру, сказала: «Вам-то хорошо, ваша семья всегда с вами, в животике. А моя семья ждет меня дома». Это мое заявление очень развеселило Ольгу. Мы часто вспоминали об этом уже тогда, когда ее семья также отделилась от нее.

Ольга родила своих детей летом 1974 года. В это время я с сыном отдыхала в Севастополе. Муж приехал к нам позже и рассказал, что Ольга родила мальчика и девочку весом 1 килограмм и 750 грамм каждый – не удивительно, их же двое. Я еще не написала, что все эти годы мы отдыхали в Севастополе. И, конечно, за это мы также должны благодарить Ольгу. Это она уговорила меня поехать отдыхать в этот прекрасный город. Это она помогла нам устроиться у школьной подруги ее мамы и тети. Там мы отдыхали несколько лет, и прекрасные воспоминания остались у нас на всю жизнь. Мы купались и загорали среди скал Херсонеса. Нет места лучше Херсонеса!

Но вернемся к сереньким осенним будням 74-го года. С двумя детьми Ольге, несмотря не ее невероятную жизнеспособность и энергию, было невыносимо трудно. Скоро она поместила своих детей в Дом ребенка и сама также устроилась туда на работу. Это несколько улучшило ее положение. Но все равно она все свое время проводила с детьми. Когда дети немного подросли, она вернулась на работу ко мне. Ольга билась, как рыба об лед. Я старалась ей помогать, как только могла. Обратилась к нашему начальнику отдела кадров, и он всегда находил для нее дополнительный заработок. Папа детей почти не помогал ей – она сама, по своей воле, сохранила беременность и потому дети – ее дело, ее забота.

Дети потихоньку росли, Ольга радовалась каждому зубику, каждому шажку, каждому успеху своих двойняшек. Они были совсем разные. Девочка – очень смышленая и развитая, а мальчик – простоват. В 1976 году в нашей жизни произошли перемены. Группу, в которой мы работали, решили прикрыть. Я переходила на работу старшим научным сотрудником в лабораторию изотопных методов исследования. Ольгу брали туда же лаборантом.

Теперь мне следует объяснить особенности организации радиационной службы того времени. Как это делается сейчас, я не знаю. Но тогда я была научным сотрудником, а потому числилась «по науке». Лаборант также числился «по науке». Научные сотрудники не получали никаких льгот, предоставляемых работающим с вредными веществами, каковыми являются радиоактивные изотопы. Считалось, что ученым и их лаборантам это не вредно, они ведь наукой занимаются! Говорили, что научный сотрудник еще ходит в библиотеку. Врачи же и медицинские сестры, с которыми мы работали рядом, за соседним столом, но которые числились «по клинике», имели так называемую «вредность» Они получали пятнадцатипроцентную добавку к зарплате, могли работать на полторы и даже две ставки и, самое главное, женщины уходили на пенсию в 45 лет! Проработав в штате «по клинике» семь лет, можно получать и пенсию, и зарплату одновременно.

Вот в этот момент Ольге и предложили работу на линейном ускорителе в штате «по клинике». При ее-то скудном бюджете большая зарплата, возможность работать больше, чем на одну ставку, а потом еще и ранняя пенсия! Она не могла устоять, а я не могла ей препятствовать. Я очень хорошо знала ее дела и ее трудности. Так мы расстались. И у нее новые обязанности, новый круг забот, новое окружение. И у меня также было много трудностей на моей новой работе. Конечно, мы встречались, обменивались новостями, но все реже и реже.

Вдруг кто-то сказал мне, что Ольга начала выпивать. Я засмеялась: «Этого не может быть, мы получали в месяц огромное количество спирта и не пили его! Мы могли бы принимать спиртовые ванны!» Потом эти разговоры стали повторяться все чаще и чаще. Я все еще не верила. Но однажды, когда шла по территории института, вдруг боковым зрением заметила, что Ольга, увидев меня, спряталась в кустики. Потом я стала замечать, что Ольга сторонится меня – она в подпитии. А в подпитии теперь она была почти всегда. Инженерами на линейном ускорители работали бывшие летчики, вышедшие на пенсию по возрасту. Они-то и пристрастили Ольгу к спиртному. Я очень переживала, но что я в этой ситуации могла сделать? Ольга очень быстро начала опускаться и уже выглядела, как настоящая пьянчужка. Со мной она почти не встречалась, мы уже не разговаривали, как прежде. Мне было жалко и ее, и детей.

Когда пришло время отдавать детей в школу, кто-то из умных людей посоветовал Ольге устроить их в интернат, в котором проводилось углубленное изучение китайского языка. Этот человек тогда сказал ей, что у Китая большое будущее и в скором времени китайский язык будет весьма востребованным. Подумать только, были же люди, которые могли смотреть и предвидеть так далеко вперед!

Как-то, уже здесь, в Финляндии, я разговаривала с доктором, который как раз в то время облучал больных на ускорителе, а Ольга, в качестве медсестры, помогала ему. У него вдруг вырвалось: «И еще эта, вечно пьяная Ольга Щеголева!» Я не выдержала и стала говорить, что Ольга не всегда была такой, что она очень хороший человек. «Да бросьте вы!» – оборвал меня доктор. Мне было горько.

В конце восьмидесятых в институте пошли разговоры о квартирах. Особо нуждающимся пообещали улучшить их жилищные условия. Ольга подала документы в комиссию, решающую эти вопросы. Я помогла ей в этом, чем смогла. Действительно, ее квартира, в которой они жили еще с мамой, имела такую планировку, что там нет места для двух детских кроватей – много окон и дверных проемов. Я подписала какой-то документ, где говорилось об этом. Ольге дали двухкомнатную квартиру! Ее же прежнюю квартиру предоставили другой нашей сотруднице, которая жила в одной комнате с дочкой и внучкой. После того, как Ольга переехала на новую квартиру, она сразу же уволилась с работы. Она не оставила своего нового адреса ни старым, ни новым друзьям и исчезла. Ольга пропала навсегда. Больше я ее не встречала. Где она, и что с ней и с ее детьми, я не знаю.

18 ноября 2008

БИОГРАФИЯ

LudmilaJakovleva

Врач, кандидат медицинских наук. Работала в Ленинграде научным сотрудником в одном из ведущих научных медицинских учреждений, писала научные статьи и книги, которых набралось более сотни. В 1991 с семьей переехала в Хельсинки. В настоящее время является секретарем Объединения русскоязычных литераторов Финляндии. Рассказы и переводы публиковались в журналах «Иные берега», «Родная Ладога», альманахе «Царицынские подмостки» и малотиражной газете «YHDESSÄ», чешском журнале «Пражский Парнас», литературном журнале, издающемся в Ашдоде, «Начало». В 2008 году в издательстве Алетейя (Петербург) в свет вышла книга «Человек, утративший надежду. Биография поэта Вадима Гарднера, рассказанная им самим», в 2009 году там же – «Записки дамы элегантного возраста», в 2010 году – «Моих странствий ветер…», в 2013 году – «Три цвета жизни. Дороги, которые нас выбирают», в 2014 – «Судьбы моей калейдоскоп», а в 2016 – «Ветер странствий».

___________________________

КНИГИ

  • Ветер странствий. 2016 г.
    Jakovleva_veter 2016
  • Судьбы моей калейдоскоп. 2014 г.
    Sudjbi moey kalydoskop 2014
  • Три цвета жизни. 2013 г.
    2013
  • Моих странствий ветер. 2011 г.
    Jakovl_2011
  • Записки дамы элегантного возраста, 2009 г.
    big
  • Человек, утративший надежду. Биография поэта Вадима Гарднера, рассказанная им самим, 2008 г.
    Chelovek